Возвращение Ивана Шмелева

У меня, как и у многих, первое впечатление – интуитивное и чувственное – самое верное. Это касается не только людей, событий, фактов. Это касается и книг.

Первое впечатление от произведения Ивана Шмелёва «Лето Господне» – щемящее воспоминание о детстве.

Не потому, что детские впечатления автора суть калька или реплика моих собственных: слишком разными были патриархальный московский уклад 1880-х и уклад маленького кубанского городка, откуда я родом, в 1960-х. А потому, что столь пронзительное, обостренное и тонкое ощущение жизни, ощущение её звуков и запахов возможно только в детские годы. Когда ты, пробудившись в новогоднее утро, еще не полностью войдя в свое дневное сознание, вспоминаешь – сегодня непременно должно случиться что-то очень хорошее. Но что, что именно? Ах да, сегодня же праздник! Будут подарки! И сердце замирает в предвкушении сладкого, и сонная еще рука тянется под подушку (нам с сестрой подарки дарились почему-то не под ёлку, а под подуш ку), а там – бумажный пакет, и в нем неповторимый запах детского новогоднего подарка. Этот запах – смесь шоколадных конфет и карамели, грецких орехов и мандаринов, причем ведущую роль в гармонии запахов, конечно, исполнял гигантский «Гулливер» в аляповатой и жестко й обёртке. Конфета столь же невкусная, сколь пафосная.

И вот пролетело более четырех десятков лет, и полузабытый запах советского Нового года всколыхнуло во мне «Лето Господне».

Читая, я испытывал непреходящее желание понять, к какому жанру отнести эту книгу. Семейная хроника, автобиография? Вряд ли, не тот временной диапазон. Роман-исповедь – лишь отчасти: не главное место занимают в нём самобичевание и саморефлексия. Постижение минувшего – тоже нет: где «проклятые» философские вопросы? Да и вправе ли мы требовать таких от мальчика, для которого «всё золотое, всё: и люди золотые, и серые сараи золотые, и сад, и крыши, и видна хорошо скворешня, – что принесёт на счастье? – и небо золотое, и вся земля».

Чтобы ответить самому себе на вопрос о жанре, я попытался осознать главное, услышанное мной противоречие. Если всё описанное здесь правда, если был так ясен, гармоничен и светел русский мир, как же смогла Россия всего через четверть века прийти к первой жестокой революции, а затем, немного погодя, сорваться в кровавую вакханалию гражданской междоусобицы? Что есть истина в этой книге? Как сопрячь иллюзорный мир Шмелёва с пушкинским «Боже, как грустна наша Россия!». Одухотворённые трудом, постом и молитвой русские лица в романе Шмелёва – Горкин, Василь Василич, Михал Иваныч – это что, те же самые лица, которые по-чаадаевски «ничего не дали миру, не научили его»?

Да, можно допустить классическое славянофильство московского разлива, протест против петровских реформаций, разрезавших русскую историю как бы надвое, и последующего за ними петербургского периода русской истории.

Можно допустить свойственную каждому из нас идеализацию детства и юности. Когда улицы были чище и спокойнее, люди были добрее и совестливей, халва слаще, а небо выше и голубее.

Конечно, взгляд Шмелёва на гармоничную, насыщенную православной традицией Москву обусловлен и тем, и другим. Но, думается, главная причина не в этом. Важно вспомнить, где и когда была написана эта книга.

Это тридцатые и сороковые годы, эмиграция, тоска по родине. В недавнем прошлом остались грабежи, бесчинства, Варфоломеевские ночи в Крыму и проистекшее из них «Солнце мёртвых». Тяжким грузом давит память о смерти единственного сына Сергея, которую Шмелёв до конца дней своих не простил Советской власти. А ныне и присно – тяжелый труд, скудный достаток и постоянные скитания с квартиры на квартиру, где «всё чужое, всё чужое».

Роман «Лето Господне» – это возвращение к Богу. Это возвращение к той России, которая там, на чужбине, показалась прекраснее, чем была. Когда всё стало ярче, милее, ароматнее, звонче и прелестнее, чем было в действительности. Эту особенность шмелёвского мировосприятия совершенно точно отметила В. Бокова в прекрасной вступительной статье одного из изданий.

Роман «Лето Господне» – это искупление грехов самого Ивана Шмелёва, который с энтузиазмом приветствовал отречение самодержца от престола, который славословил «главноуговаривающего» Керенского и осуждал мятеж Корнилова. Того Шмелёва, который, было время, с большевиками-то расходился лишь по вопросу о характере власти, осуждая их за то, что они представляли собой партию одного класса, а не всего народа. Увы, судьба и грехи Шмелева – это судьба и грехи той части русской интеллигенции, которая сначала старательно раскачивала страну, восставая «против империи во имя народа» и во имя любви к свободной мысли, а, раскачав, ужаснулась своей причастностью к содеянному. Ужаснулась и, отторгнутая, оказалась либо на Графской пристани Севастополя в ноябре 1920-го, либо на «профессорском пароходе» в 1922-м, либо в лагерях и у расстрельных стенок – несть им числа.

Это очень русский, очень православный свиток-воспоминание. Ностальгия по идеальному «Царству Божиему на земле». Причем «русский» свиток не только по духу – русский как истинный кладезь языка и описания бытовых религиозных традиций.

Невозможно представить себе «Лето Господне», переведенное на, например, английский или немецкий язык. Ни слов таких, ни мыслей там не найдется. Попробуйте на иноземной мове донести до читателя фразу «пахнет можжевельником священно» – не перевести, а именно донести её сакральный смысл, заложенный в уникальном чередовании именно этих слов. Или как представить себе не вызывающее у нас, русских, ни малейшего отторжения «Фунтика на полтора налимчик, за редкость накрыть такого»? И оттого потребуе тся к переводу подробный и тщательный, и всё-таки обреченный на неуспех, комментарий писателя-толмача, который займет страниц не меньше (если не больше), чем первоисточник.

Рассказ о богатейшем, неповторимом языке Шмелёва, о его стилистике и поэтичности – разговор долгий, специальный, выходящий за рамки этой статьи. Но разговор более чем актуальный. Ибо мы, современники смартфонов и коммуникаторов, нетбуков и мегапикселей, увы, многих слов шмелёвского языка не понимаем, и оттого многие его образы в полной мере не чувствуем.

Даже если это и неизбежно, поскольку язык есть материя живая и сверхдинамичная, то мне от этого не сильно весело. Невесело от созерцания молодого поколения, которое не стыдится своей вопиющей безграмотности, нарочито-протестно опрощая, искажая и огрубляя родную речь.

Грустно оттого, что я не испробовал (и вряд ли сие случится) благовещенскую кулебяку с вязигой. Оттого, что не знаю, как пахнет воздух, накуренный можжухой, да и о можжухе не имею ни малейшего представления. Грустно, что, вытряхивая в детстве старые скворечники, пропахшие пылью, птичьими перьями и помётом, и изучая их содержимое, я не знал, что исстари это называется «снять счастье».

Что-то важное безвозвратно исчезло из нашей жизни. И, не приведи Господь, случись очередной русский Исход, кто из нас посмеет потом сказать: «А за то, что нас Родина выгнала, мы по свету её разнесли»? Что разнесём мы, иваны, ни языка, ни родства не помнящие?

Надежда лишь на то, что вернувшийся на Родину в гробу Иван Сергеевич Шмелёв будет теперь «тосковать о России посреди России». А мы – верить в неё, творить ради неё и не замолкать в отчаянии.

В декабре 2010 года в Александро-Невской лавре в Санкт-Петербурге под эгидой Русской Православной Церкви проходила конференция, посвященная 90-летию Русского Исхода. Мудрейший владыка Назарий лично проводил все заседания. На сцене в отдельной раме был установлен Андреевский флаг с линкора «Георгий Победоносец». Ранее этот флаг служил катапетасмой храма святого благоверного великого князя Александра Невского в Бизерте. Конференция увенчалась великолепным заключительным концертом, в котором были исполнены и духовные песнопения, и светские произведения. Все прошло настолько чисто, душевно и торжественно, что я впервые после двух десятилетий сомнений и разочарований уверенно почувствовал великое будущее России. Почувствовал и вновь ощутил особую гордость за то, что, оказавшись в одночасье на Украине (хотя украинский Севастополь – понятие более чем странное), не променял родину своих предков на паспорт с трезубом.

Именно Православная Церковь – пр и всех издержках, свойственных ей как человеческой (по сути своей) институции, – является тем очагом, тем центром, вокруг которого исподволь кристаллизуется и вызревает новая держава. Дайте стране бесконфликтные пятнадцать-двадцать лет, и из этого центра явится Россия, которая восхитит мир.

И «Лето Господне», прочитанное нами внимательно и участливо, внесёт свою лепту в это грядущее возвышение. Быть может, это и станет самой главной заслугой великого русского писателя Ивана Сергеевича Шмелёва.

 

Вячеслав Горелов